Английское правописание и украинская латинка. Стоит ли менять буквы, чтобы оторваться от России? Точно не сейчас

Вводить украинскую латинку-своевременно или нет? Одной из причин реформы, которую предлагают инициативные группы, является вывод украинского языка из кремлевского культурного влияния. Возможно, с моей стороны было несколько провокационным разместить первую и более короткую версию этой статьи на русскоязычном ресурсе «Петр и Мазепа». Впрочем, именно благодаря провокационности мы получили ряд очень важных комментариев, чтобы дополнить статью. Чтобы решить, «во времени» подобную реформу, предлагаю посмотреть, на какие грабли наступили другие народы, осуществляя реформы правописания.

Изучающий английский язык, с первых же дней изучения обращает внимание на сложные правила правописания. Причем, на каждое правило может быть свое исключение, а на тот — еще одно исключение. В этом плане подобна английскому языку и французский; правда, исключений там гораздо меньше, и правописание — более предсказуемый, но вот проще ли он? Вряд ли. Например, как человек, который не знает французского языка, прочитает фамилию Lemieux (Лемье)?

Довольно большая часть французов либо вовсе не владеет английским языком, либо владеет на «туристском» уровне, то есть, без тонкостей. Большая часть англоязычных, тем более, вообще не заморачивается тонкостями произношения на иностранных языках. Когда в американских фильмах герои, чтобы блеснуть изяществом и образованностью, употребляют какую-то французскую фразу, мне хочется заткнуть уши. При всем при этом, в странах, пользующихся латинским алфавитом, принято писать иностранные имена так же, как в оригинале (если оригинальная речь тоже пользуется латиницей). Единственное известное мне исключение — Литва, где имена пишутся так, как произносятся. Правда, пристраивают к ним литовские падежные окончания, но все равно, Džordžas — разумеется, Джордж, а вот George — уже не так очевидно.

Правильная, «аутентичная» произношение иностранных имен англоязычных не беспокоит совсем. Помню, разговаривал я с американкой (родом из наших краев, поэтому разговор велся не на английском языке, а на украинском), которая вспомнила актрису Джульетту Биночи. Я заметил, что ее зовут все же Жюльетт Бинош, на что та ответила: какая разница, у нас произносят так.

Лет так 10-15 назад, когда российская пропаганда начала активно раздувать тему «притеснения» русскоязычных в странах Балтии, в российской прессе был популярен сюжет о жителе Латвии Шишкина, который вдруг стал Сискинс. Для тех, кто знался на реалиях Латвии, вопрос был неоднозначным. С одной стороны, в латышском алфавите для» с «и» ш » используют различные знаки, s / š и тому подобное. С другой, как только господин Шишкин (или Шишкиньш, согласно паспорту гражданина Латвии) поедет в Европу или тем более в Штаты, он с большой вероятностью встретится с пограничником или таможенником, для которого все эти крючки над буквами ничего не значат — и прочитает в его паспорте, с большой вероятностью, именно «Сискинс».

Ну допустим, Латвия — экзотика даже для большинства европейцев. Так они же бессовестно искажают фамилии, которые вроде бы у всех на слуху. Например, фамилия бывшего президента Сербии Milošević (Милошевич) европейские медиа произносили как «Милосевик» или «Милозевиц» — даже немцы, в языке которых есть и «ш» и «ч», просто передаются они совсем иначе (как sch и tsch соответственно).

У любого, кто изучал хотя бы один из «престижных» языков (английский, французский, немецкий, итальянский, и т. п. — я уже не говорю о польской с ее мудрыми комбинациями букв вроде szcz), рано или поздно возникал вопрос: а им самим такие сложности не надоели? Не возникало ли желание упростить, провести реформу так, чтобы написание было логичным и предсказуемым? Возникало, как без того.

Люди, которые обдумывали реформы английского, французского, немецкого правописания, меньше всего думали о том, чтобы облегчить изучение языка иностранцам, которые живут где-то далеко. Речь шла прежде всего о том, как бы своим, родным соотечественникам расходы от нового написания слов не оказались бы дороже выгоду. Во всех случаях расходы получались непомерно дорогими.

Сложности реформы английского правописания

Возьмем, например, английский язык. Самая сильная ее сторона, она же проблема номер один — это международный язык. Она уже давно вышла за пределы Великобритании и является основным языком для нескольких десятков стран мира. То есть, если одна страна поднимет инициативу реформы правописания — не факт, что ее поддержат другие. Но допустим, инициативу реформы возьмет на себя такая влиятельная страна, с голосом которой не могут не считаться. Великобритания или США.

И тут оказывается, что ни в Великобритании, ни в США языковые вопросы не регулируются на уровне правительства и парламента (конгресса). Не то чтобы не могут регулировать в принципе — просто для них подобная практика необычная. Правительство может решать, какие программы в школах поддерживать, но нормировать правописание — это уже слишком. В Штатах и в Канаде вопрос образования вообще находятся в компетенции отдельных штатов (провинций), а вовсе не на общегосударственном уровне. В Британии нормированием английского языка занимаются два конкурирующих центра, Оксфорд и Кембридж. Ни один из них, заметим, не является министерством или государственным агентством — это самостоятельные университеты. В США есть крупные университеты и издательства, которые издают словари и развивают языковые корпуса (базы данных) — но если они скажут «все, с завтрашнего дня пишем иначе», люди отреагируют просто: «А с чего это так, и кто вы такие, чтобы командовать?»,

Это не говоря уже о том, что английский язык в США вообще не является официальной. Такой статус за ней НЕ закреплено ни в Конституции, ни в федеральном законе. Что, в принципе, не отменяет ее положения основного и общепонятного языка де-факто. Даже в тех штатах, где в отдельных округах большинство составляют испаноязычные (Техас, Калифорния, Флорида, Нью-Мексико), попытки ввести двуязычное обучение в школах налогоплательщиками отвергались: еще чего! Кому надо, пусть за свои деньги открывает воскресные школы и там учит детей хоть на суахили — но за свои деньги, а не за наши кровные.

Написанное выше не означает, однако, что английский язык навеки застывшая в неизменном состоянии и менять ее некому. В демократических странах существует понятие «общественная инициатива», которая может быть настолько сильной, чтобы провести изменения в языке.

Уже в первые годы существования США группа реформаторов, среди которых был Бенджамин Франклин, предложила упростить написание ряда широко используемых слов: theater вместо theatre, плуг вместо plough, и т.д. Эти изменения узаконил словарь Вебстера в начале 19 века, и они, наряду с некоторыми более мелкими и поздними, заложили различие между американским и британским правописанием.

Впрочем, отличие получилось эдакое … микроскопическая. Более того, большая часть англоязычных стран (включая такие большие, как Канада), беззастенчиво пользуется «гибридным» правописанием, смешивая английские и американские нормы — и в школе за это оценки не снижают, и в языковых тестах за это баллы не теряют.

Дальнейшие предложения того же Франклина, в том числе его фонетическая азбука, показались американцам слишком дерзкими и несвоевременными.

В целом, и в Британии, и в Штатах предложения реформы английского правописания были инициативами частных издателей, готовых рисковать ради этого своими деньгами. Дольше всех, вплоть до 1975 года, в этом направлении работала газета Chicago Tribune, которая активно экспериментировала с новым написанием слов на своих страницах, но в конце концов вернулась к «старым добрым» норм. У нового правописания оказалось недостаточно много покупателей.

Еще одна проблема заключается в том, что англоязычные страны — это страны хорошо развитого частного бизнеса. А где частный бизнес — там и защищенные бренды (торговые марки).

Возьмем для примера условную историю вымышленного британского предпринимателя. Жил себе, например, г-н Джон Крайтон (John Crichton). Раскрутил свой бизнес вместе с партнером Мартином Гофом (Martin Gough) сначала в родном городе, а затем и в другие города подался, и оставил своим наследникам надменный бренд Crichton & Gough.

И тут вдруг возникает общественная инициатива: давайте сделаем так, чтобы «ай» всегда писалось как Y, а «ф» — как F, без всяких там PH / GH. Инициатива охватывает широкие слои Британии и доходит до самого Парламента.

Но британский Парламент, как известно, отличается от российской Думы, которая «не место для дискуссий». У британцев, наоборот, он для того и есть, чтобы взвешивать разные точки зрения. И депутат, представляющий интересы своих избирателей — обладателей марки «Крайтон и Гоф», на слушаниях о предстоящей реформе ставит ребром вопрос: уважаемые, а кто будет оплачивать моим избирателям потери от того, что их бренд вдруг перестанут узнавать клиенты? Crichton & Gough — известная и раскрученная компания, а вот кто такие Cryton & Guf — никто не знает. Может, это где-то в далекой Азии подделали — они же на такое способны, у них уже есть и ABIBAG, и RIBOK.

В демократическом государстве не принято, чтобы власть просто так что-то отбирала у граждан. Граждане в таких случаях будут с государством судиться — и вполне способны вытрясти из нее компенсацию. Иски могут касаться не только возмещения средств на раскрутку бренда. Будет немало случаев, когда раньше разные бренды вдруг станут писаться одинаково из-за упрощения орфографии. Если покупатель не в состоянии отличить «настоящий» Reebok от контрафактного Ribok — это же большой удар по репутации. Или у разных граждан вдруг появятся многочисленные «двойники». Существуют, например, имена Cathryn, Catherine, Kathryn — ясно, что все трое — разные девушки. А если упростят орфографию — как их отличить друг от друга?

Ладно, допустим, в результате широкого общественного консенсуса вопрос о средствах решен, сформирован страховой фонд для компенсации потерь и принято какое-то решение, так, чтобы «и нашим, и вашим». Например, оставить старые бренды как есть (и оставить владельцам заботу, как их будут произносить клиенты), но новые уже регистрировать по новому правописанию. Тогда остается нерешенной еще одна проблема.

Святое место не бывает пустым, а потерять его легко

Английский — язык международный не только в том плане, что имеет официальный статус во многих государствах. Это язык международного бизнеса, международной политики и науки. Английский язык долго за этот статус боролась и не намерен просто так им уступать и терять. Орфографическая реформа легко может выбить почву из-под ее международного статуса. Ведь английский, благодаря своим многочисленным международным контактам, благодаря мигрантам, содержит немалый пласт международной лексики. Такие слова, как economy, international, example и т. д. легко узнать, по крайней мере по внешнему виду, и европейцам и латиноамериканцам, и даже жителям бывшего СССР. А вот легко ли будет узнать, например, слова imoushn, revolushn вместо привычных emotion, revolution? Сомнительно.

Вот если бы английский был языком маленькой замкнутой страны, тогда бы реформа правописания коснулась только местных жителей. И все равно подобные реформы проходили бы с кровью. Совсем недавно, несколько десятилетий назад, ряд реформ по упрощению ирландского правописания, призванных спасти язык от исчезновения, со своей задачей не только справились, но и ухудшили ситуацию. Сейчас ирландский язык, еще века полтора назад вполне себе разговорный, в современной Ирландии превратилась в антиквариат, который иногда достают с полки, чтобы гордо блеснуть парой-другой фраз — и все. Примерно как латина в современной Италии: ее довольно серьезно изучают в школе несколько лет, но много ли вы видели итальянцев, говорящих по латыни?

А тут получается, что английский язык в результате реформы сразу окажется чужим для своих. Знакомые слова уже нельзя будет узнать визуально, на вид. Если считаете, что это не проблема — попробуйте почитать украинские тексты середины 19 века, когда с орфографией только экспериментировали. Кайф получите непередаваемый. И тем более речь станет чужим для большого числа эмигрантов. И вместо того, чтобы идти в мелкий бизнес, где можно обойтись плохим знанием языка, они будут замыкаться в этнических гетто, где языком не владеют, а на внешний мир смотрят по-волчьи. Оно надо?

Да и во всех других сферах святое место пустым не будет. Только английский, хотя бы временно, потеряет статус удобного средства международной коммуникации, ее место сразу и без промедления займет другая, более удобная речь. Например, испанский — международные слова там практически те же (emoción, revolución), однако же правописание и произношение — в разы легче, и разговаривают на нем сотни миллионов. Пока не дает испанскому языку стать международным языком то, что большая часть испаноязычных стран — даже такие гиганты, как Мексика и Аргентина — это страны экономического «второй лиги», еще не слабаки, но и не чемпионы. Но если реформа английского правописания ударит по экономикам англоязычных стран, замедлив и затруднив ведение бизнеса, то в испаноязычных появится шанс.

Как видим, реформа правописания — дело очень сложное. Главное, что постоянно будет стоять вопрос «кто за это удовольствие заплатит?» По той же причине, скажем, американцы не спешат переходить на километры и килограммы у себя в стране. Для продажи за границу — так и быть, сделаем этикетки в миллилитрах и граммах; но вот у себя в стране — кто заплатит, например, за сброс сотен тысяч дорожных знаков, где ограничения скорости и расстояния указаны в милях? Кто будет удовлетворять коллективные иски продавцов вроде такого (пример не вымышленный, а реальный — из Канады и Великобритании, где переход на метрическую систему уже состоялся): «Цена за килограмм и литр — визуально дороже, чем за фунт или пинту, за это у нас упали продажи, давайте компенсируйте!»

Завершая тему о реформе правописания в демократических странах: лет 20 назад с большим скрипом и после долгих дискуссий реформировали немецкий правописание. Денег было потрачено много, но гора родила мышь. Кому интересно, поищите, почитайте.

Реформы правописания в недемократических странах

Совсем иное дело в государствах с «вертикалью власти» — там никто не спрашивает, кто заплатит и возместит, и за чьи средства. Приказали сверху — и пошла реформа. Так, по крайней мере, выглядит заветная мечта мазохиста-сталиниста, любителя крепкой палки вождя. На деле же, всесильность диктатора — понятие условное, в чем мы сейчас и убедимся на двух примерах. Упрощенные (вверху) и традиционные (снизу) китайские иероглифы. Красным выделены те, чье написание подверглось упрощению. Источник: китайская Википедия.

Даже тому, кто совсем не знает китайского языка, визуально заметно, что надписи иероглифами на товарах из Тайваня или Гонконга выглядят «чорнишими», там больше рисков, чем на товарах из КНР. Это все благодаря коммунистам. Это Мао Цзэдун начал в 1950-е годы реформу китайских иероглифов, чтобы упростить их написание, чтобы меньше было рисков. Сначала реформа действительно пошла с восторгом, тем более, что значительную часть работы в нем уже успели сделать японские оккупанты (упрощать иероглифы начали они, но не успели зайти так далеко, как китайцы).

Преемник Мао Хуа Гофэн, захотел было упростить иероглифы еще больше. Но тут народ начал повсеместно возмущаться: а старые документы мы читать будем? И зачем мы потратили 10 лет на изучение новых иероглифов — чтобы снова переучиваться? В общем, остановилась реформа на полпути. Определенные нововведения даже пришлось отменить.

Фрактура. Слева — 1800 год. В центре — период нацизма, когда форма знаков уже была максимально приближена к привычной нам «антикви». Справа — готический курсив, первая половина 20 века (текст: Bisweilen wird jede Form der deutschen Kurrentschrift als Sütterlinschrift bezeichnet. Dies…). Источник: немецкая и английская Википедия.

В Германии довольно долго «национальной скрепой», символом национальной идентичности, считали фрактуру (местный вариант готического шрифта). Долго и упорно отказывались менять фрактуру на общепринятую в Европе антикву — то, что мы в быту знаем как «обычную латиницу» (даром что на нее раньше перешли немецкоязычные в соседних Австрии и Швейцарии). Бисмарк демонстративно побрезговал принимать в подарок книги, напечатанные по-немецки антиквой: не читаю такое безобразие!

Нацисты, придя к власти, сразу же начали с «восстановление скрепах», к которым была причислена и фрактура. Но ненадолго. Стоило гитлеровцам захватить несколько стран-и оказалось, что фрактурой в местных типографиях специально до прихода оккупантов никто не запасся. И вместе с «возвращенным домой» Австрией и Судетами появилось несколько миллионов граждан, к фрактуры непривычных. Пришлось спрятать в карман гордость и печатать документы и газеты обычной антиквою, а в 1941 году фрактуру окончательно отменили и в самой Германии. Целесообразность оказалась куда важнее волюнтаризм и «скрепы».

На руинах утраченных реалий

Если посмотреть на историю реформ правописания, особенно в последние 100-200 лет, то оказывается, что легче и скорее всего они шли в тех случаях, когда произошел резкий и стремительный культурный обвал, когда сразу много старого оказывалось ненужным и неактуальным хламом — так, что потеря не выглядела слишком большой и горькой. Хорошим примером является реформа Мустафы Кемаля, который в 1928 году ввел латиницу для турецкого языка. Если бы подобную реформу затеяли в Османской империи конца 19 века — автора бы закидали камнями как безбожника и отступника от ислама. Но Кемаль был не султаном Османской империи с титулом халифа мусульманского мира и обладателя большинства арабоязычных земель — он был президентом гораздо уменьшенной после войны Турции, где арабов почти не осталось. Бывшая литературная речь Османской империи, содержавшая много арабизмов и персизмов, была для большинства простых турок чужой и непонятной, ею даже до войны владели не все. Поэтому реформа Кемаля удалась.

А вот в СССР вышло хуже. Там в 1928 году взяли за пример Кемаля и ввели одинаковую латиницу (яналиф) для всех тюркоязычных народов (от крымских татар и киргизов). Ломать пришлось не слишком много — как и в Османской империи, арабским письмом в то время владели не все. Политика ликвидации неграмотности и тому и простота новой графики привела к бурному развития тюркоязычной литературы и прессы. Впрочем, Сталин быстро заметил опасность: в тюркоязычных народов возникала альтернативная культурная реальность — с центром в Стамбуле, а не в Москве. В 1930-е годы волевым порядком тюркские народы уже перевели на кириллицу, что нанесло удар по их образованию и культуре, последствия чего они должны преодолевать до сих пор.

Кстати, уже в путинской России татарам (крымским, а казанским) запретили иметь свою собственную латиницу — мол, кириллица лучше передает ваши звуки, и не смейте там себе выделяться. Настоящая же причина была той же, что и при Сталине — не допустить создания альтернативной культурной реальности, в которой татарский язык уже не будет столь зависимой от российской. По аналогичной причине китайцы запретили латиницу среди своих тюркоязычных народов, уйгуров и казахов — пусть лучше пользуются весьма «удобной» арабской письменностью.

И вот сейчас, время от времени, я вижу в украинской прессе и Интернете предложения (иногда довольно интересные и меткие) о переводе украинского языка на латиницу. За последние 25-30 лет уже несколько народов перешли, или по крайней мере начали планировать переход с кириллицы на латиницу. Но обстоятельства, на мой взгляд, во всех случаях были достаточно отличными от Украины.

Азербайджанцы и молдаване перешли на латиницу быстро и безболезненно потому, что она и за советских времен была для них не слишком чужим. В Молдове были хорошо знакомы с литературой и кинематографом из Румынии, где разговаривали на том же языке, Азербайджанцы хорошо понимали родственную турецкую и могли, хотя бы и полулегально, читать турецкую литературу, а сейчас многие из них смотрит турецкое телевидение. В отличие от них, в Туркмении и Узбекистане введение латиницы проходило медленно и с трудом, узбеки и сейчас широко пользуются кириллицей, которую формально отменено. Потому что Турция далеко, турецкий язык на узбекскую похожа аж никак не больше. чем украинская на чешскую, а кириллицей уже несколько поколений узбеков обучалось.

В Югославии долгое время казалось, что у кириллицы и латиницы — свои веками сложившиеся и крепкие границы (кириллица для православных, латиница для других), и ничего здесь не изменится. Тито сравнял кириллицу и латиницу в правах, но границы их распространения оставались постоянными и неизменными.

Однако относительно недавно православная Черногория и — что интереснее — крайне враждебная католиков-хорватов Республика Сербская в Боснии без особого шума перешли на латиницу. В Сербии статус кириллицы недавно пришлось закреплять в конституции, потому что латинка тоже приобретает все большую популярность среди сербов. Милошевича свергали тоже под лозунгами, написанными латиницей — но сбрасывали НЕ католики, и не агенты Хорватии, а наоборот, закоренелые сербские националисты и «ополченцы» вроде Вука Драшковича. В современной Сербии шрифт может многое сказать о политическую направленность газеты или журнала: консервативные и умеренные выходят обычно кириллицей, радикальные — латиницей.

О причинах такой перемены алфавитов можно написать отдельную статью, но одной из них, на мой взгляд, было то, что еще со времен социализма большое количество югославов стала выезжать на работу в Европу, и латиница стала для них привычной, а «православно-славянское братство» — абстракцией. И кириллица просто перестала выполнять роль культурного символа идентичности.

В Беларуси своя латинка (на базе польской) уже существовала с 19 века. Хотя еще недавно она была малопопулярной даже среди молодых национальных активистов, сейчас «нечто» меняется. Читательница из Беларуси прислала мне пример караоке белорусского хита латиницей. Я спрашиваю ее: что, это все? Она отвечает: ну, если мало, как Вам дублирование латиницей названий станций в метро? Возможно, кто-то из белорусов прочитает статью и сможет сказать больше на эту тему.

Что же в Украине? Недавно состоялась бурная дискуссия вокруг заявления на эту тему министра иностранных дел Павла Климкина. Сторонники реформы считали, что смена алфавита позволит окончательно провести черту между украинским культурным пространством и сферой влияния соседнего недружественного государства.

Впрочем, мне самому показались разумными аргументы критиков, среди которых был, например, историк Владимир Вятрович. Одна из проблем заключается в том, что только недавно — буквально в последние 10 лет — начался быстрый рост книгоиздания на украинском языке. Но эта тенденция пока еще довольно слабая, хрупкая, и сломать ее легко. Переход на новую письменность нанесет удар по издательствам, от которого они могут и не оправиться — множество старых книг останутся нераспроданными, а на раскрутку новых потребуется время. Пока народ привыкнет к новой письменности, пройдут десятилетия, а Кремль не будет дремать. Что заполнит пустоту? Заполнит литература из России, где полиграфические возможности пока выше, а Интернет-сайтов — больше.

Аргумент № 2: не надо торопиться признавать за недружелюбным государством монополию на кириллицу, пока есть возможность перехватить инициативу. Потому что есть положительный пример с Украинской православной церковью и константинопольским Томосом.

Украина, на мой взгляд, еще не созрела к смене азбуки. Впрочем, за одно-два поколения ситуация может измениться, особенно после появления безвизового режима. Рядом — Польша, Чехия, Словакия. С Западной Украины люди туда стали ездить еще в 1990-е, а сейчас еще увеличился поток украинцев, причем, из разных регионов, а не только с западных (например, моя двоюродная сестра из Харькова сейчас преподает в польском вузе, хотя еще три-четыре года назад ни польским языком не владела, ни задумывалась вообще о такой перспективе). К сожалению, пока польские реалии для большинства украинцев все же остаются малоинтересной экзотикой по сравнению с Россией. Спросите знакомых, много ли из них смотрят, или по крайней мере были бы заинтересованы посмотреть, польские или хорватские фильмы? Их реакция будет красноречивой.

Мое личное мнение: если хочешь реформу, не надо ждать, пока государство ее санкционирует или выделит на это деньги. Западный мир потому и победил советско-коммунистический, большая часть реформ в нем возникала снизу, через частные инициативы. Как видим в приведенных выше примерах, сторонники реформ были готовы рисковать собственным кошельком, когда предлагали читателям книги и медиа в новом правописании. В Украине сейчас тоже существуют онлайн-издания, которые по собственной инициативе используют правописание латиницей. Или вы, уважаемый читатель, готовы такое читать и так писать? Слово за Вами.

Leave a comment

Your email address will not be published.


*