Львовская власть: крыши уже поехали?

Львовские крышы

По складу своей души я не статист и не прагматик. В конце концов, я абсолютно критически отношусь к любой статистике, особенно когда этому слову предшествуют другие слова. К примеру, Управление статистики во Львовской области. Я веду к тому, что есть определенные явления или события, которые выпадают из статистического оборота. К примеру, кто то скажет нам, сколько квадратных метров неиспользованных чердаков есть в старой части Львова. Никто. Может, это знает господин Садовый, который имеет успешное влияние на все новостройки города?

И был он хоть на одном чердаке, что на площади Рынок? Чердаке, который успешно может превратиться в жилье или офис при незначительных совместных потугах жителей и власти.

Относительно статистики. По приблизительным подсчетам строителей, только в исторической части Львова от 200 000 до 350 000 квадратных метров чердаков стали пристанищем для летучих мышей, сычей и голубиных стай. Большинство крыш и сами чердаки находятся в аварийном состоянии. Я не удивлюсь, что однажды наш мэр сделает громкое заявление, что Львов унаследовал со времен Габсбургов большую проблему, потому что крыши с тех пор прогнили, конструктивные элементы не отвечают современным строительным нормам, и, наконец, на реконструкцию нет денег. И добавит, что действующее законодательство не препятствует воплотить на крышах Львова любой градостроительный проект. Точка. Здесь вам не Прага, Турин, Марсель. Сушите себе головы сами как знаете.

Есть такая художница Соломия Ковтун. Она рисует крыши львовских домов. Полотна большие, густомасляные, и они дышат небом. В заломах крыш добавлено немного красок, – ближе к темному. В том чувствуется неуловимый смысловой грусть картин. На ее картинах не увидишь людей, или какой другой живности. Сюжетно они напоминают утро или вечер, когда жизнь зарождается или замирает, когда перекочевывает в лабиринты улиц. Невозможно распознать время дня. Они вневременные.

На ее работах крыши оставляют всегда без людей, словно одинокие скалистые острова, до которых невозможно уплыть, и , вообще, ничего интересного на тех островах для обывателя нет. Крыши Саломеи – это место рождения лирической поэзии одиноких людей, поэзии Рильке или Тракля. Ее работы я часто вижу в квартирах друзей , в офисах, где они служат не украшением, должен гармонировать с цветом стен, а своеобразным окном в мир другого измерения.

Львовские крыши являются многоликими и уникальными в своей бытийных, онтологических версиях. До них налеплено истории, метафизики, временных и вневременных срезов, бытового мещанского идиотизма, коммунальных перверзий, драматических историй и горькой рутины. Это целая вселенная, который вместе с церквями доминирует над городом. В тех старых чердаках. Потребность в которых давно отпала. Под шатром заржавевших крыш остановился и сам время. Львовские крыши и чердаки вневременной по своей сути, хотя локально определены.

Со времен матушки Австрии в их закоулках ничего не изменилось. Там до сих пор можно наткнуться на возрастные мебель под толстым слоем пыли, фраєрські туфли и панталоны, найти старые рамы картин, с которых неуклюже вырезали полотно. Там горшки, лохмотья, презервативы, давно заброшенные логова неизвестных людей, причудливые столетние бутылки, облупившиеся трубы с надписями на иврите. В тех поднебесных краях чердака переходят в другие чердаки, старые скрученные проволокой ляды выводят вас на непостижимые зрелищные панорамы города, всегда воспринимаются как открытие неизвестной земли.

Жители домов, которым чердака формально принадлежат, открывают обитые железом двери изредка. Только для того, чтобы усердно вынести и навечно положить какую-то ненужную обжига из употребления вещь.

Мне приходилось видеть на улице Рогатинской исторические слои того хлама. Сквозь дзюраву кровлю струились солнечные лучи и продирались сквозь потривоженную пыль. Перед глазами в той пыльной дымке появлялись все исторические эпохи: от позднего средневековья до постмодерна. На гвоздике, забитом к балке, висели ножницы для стрижки овец, рядом выпотрошенный ящик из-под лампового радио, вязанки послевоенных газет, какое-то толченное утварь, разбитые кувшины, а в углу призраком смотрела покрыта белым одеялом диван. Подняв одеяло, я увидел, что софа совсем изрезана ножом или бритвой и затраскана присохлой ржавой жидкостью. Видимо, кровью…

Еще реже здесь бывают коменяри. Долг службы заставляет подняться на чердак, а затем на крышу, чтобы выведать не заткала дымоход выветренная от непогоды кирпич, или какая-то там сдохла ворона.

Раньше, лет двадцать пять назад, я писал в газете «Ратуша» о перипетиях одного дедушку с двумя внучками-сиротками, которые жили на улице Валовой на последнем этаже. Он добивался у коммунальщиков и обивал пороги в мэрии, чтобы подлатали крышу. Крыша долго терпел, долго терпел дедушка. И вот однажды Божьим объявлением появились сильные форнали с честными раскрасневшимися лицами. Они занесли рубероид, водостоки, цемент, песок. День-другой они там что-то стучали, а на третий дедушка встретил одного из них. Сильный форналь сносил на крепких плечах четыре рулоны рубероида. Заподозрив нечистое, старик поднялся на чердак и застал там трех вдрызг пьяных рабочих. Двое спали на топчане, а третий сам с собой играл в домино. Собственно, это хлопанье днями раньше и было хлопаньем домино в жестяной стол.

На приглашение старика я побывал на том чердаке и, конечно, описал то притон. Странное, почти мистическое совпадение, но в прошлом году я побывал в том самом доме (там поселился мой приятель) и из интереса попросил открыть вход на чердак. У меня ноги едва не подкосились, но картина, которую я там увидел, была неизменной: тот самый топчан, те же бутылки и та самая журнальная, но уже выгорела вырезка, с обнаженной девахой. Не стало разве рубероида…

Львовские крыши со своей вневременной, неповторимой эстетикой распада словно стали вместилищем духов, гномов, летучих мышей, превратившихся в людей и наоборот, голубей с человеческими лицами, воскресших маскаронов, астрологов, анонимов, замурованных в каминах чудовищ. Под лунным светом в зимнюю ночь те крыши должны иметь совсем другую интерпретацию реальности, которая выходит за вневременные и пространственные границы.

Несомненно, крыши и чердаки Львова является продуктом распада, тленности. А распад, смерть и бренность возбуждают воображение, переформатируют ум мыслить метафизически. И это может стать краеугольным камнем новых сюжетов кино, новых «Сталкеров», «Кошмаров на улице Вязов» и новых «Виев».

Ни одна власть, да и нынешняя особо, к тем крышам и чердакам не была и не причастна, а они не причастны к ней. Власть живет в формате «дал – взял». Как в карточной игре в дурака.

Львов является единственным городом Европы, где освоено чуть больше десятка процентов площади крыш и чердаков. А это потенциальные сотни тысяч метров офисов, жилья, творческих мастерских. Почему так произошло? Потому что в свое время упустили какой-то момент. Как вот бывает, когда ненароком лодка отвязывается от препятствия и ее забирает на веки вечные вода…

Leave a comment

Your email address will not be published.


*